Вверх страницы

Вниз страницы

ЦИТАДЕЛЬ ЗЛА

Объявление

--------
Цитадель Зла ( 21+ ) Испокон веков Сантария живет под властью демона. Здесь правят законы хищников, а у власти стоят оборотни и вампиры. В замок правителя съезжаются представители иностранных держав, различных кланов, религий и культов. Крупные финансисты и политики вершат здесь свои тайные сделки, от которых долго оправляются все биржи мира, а мирная жизнь государств рушится в один миг. Тут плетутся интриги и свершаются кровавые драмы, калечатся судьбы одних, а других судьба возносит на пьедестал. И не стоит искать справедливости, ибо это Мир Тьмы и логово его - Цитадель...   Время Менестрелей (+21) В далекой Лотиане, долгое время раздираемой клановыми войнами, опираясь на мощную армию и Инквизицию, у власти встал Триумвират - три правителя от трех кланов. И весь этот хрупкий мир однажды был нарушен таинственной смертью одного из великих лордов. Кто убийца? Куда делось тело убитого из родового склепа? Правдивы ли слухи о его воскрешении и о том, что он вернулся, чтоб отомстить? Странные и кровавые события разворачиваются одно за другим. А на поиски пропавших сокровищ мятежной Весталии брошены все силы двух государств.
9-й год на MYBB
Администрация: Дамиан - 416125092 ДВЕ ИГРЫ: Наше время, Карибские острова, тоталитарный режим, детектив, политика, люди, оборотни и вампиры. И средневековое фэнтези, войны кланов, борьба за власть. ...

Правила | Шаблон анкеты | Занятые роли | Информация о "Цитадели" | Сюжет "Цитадели" | Сюжет "Менестрелей" | Хроника "Менестрелей" | Чат

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ЦИТАДЕЛЬ ЗЛА » Vade retro, Satanas! » Огнем и железом


Огнем и железом

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

http://www.l-metal.ru/upload/medialibrary/dc1/dc1a91543a589010b8c1638ab4c902d3.jpg

Что не исцеляет лекарство, то исцеляет железо, что не может исцелить железо, то исцеляется огнём (с)

2

Заключение никому не прибавляет радостных мыслей и благоразумия. Тем более Анже, которому быстро надоело общество четырех стен и себя самого. Правда, слово данное себе он сдержал, и Паулю Делорму не пришлось выслушивать о том, что его потомок бесчинствует в каземате, но молчаливое, с виду терпеливое ожидание далось ему очень нелегко. Особенно грыз изнутри страх перед тем, что его заточение могут сделать бессрочным…. отчего нет? Он не вампир, его не погрузишь в сон, но можно засунуть в такой вот каменный мешок и дождаться, пока он перегрызет себе вены от бессилия и безумия.

Поэтому когда в его камеру вошла охрана, а следом появился дон Луис де Толедо, Гастон испытал что-то вроде мрачной радости. Что бы ни последовало дальше, все-таки хоть что-то кроме темноты и тишины, с редкими вспышками света, когда волку приносили еду. Не много, но достаточно, чтобы поддержать в нем силы. Тоже дурной знак. Впрочем, Анже на милосердие Пауля Делорма не надеялся. Не то, чтобы это чувство не гостило в темной душе его Сира, но князь не считал милосердием оставлять ошибки без наказания. К этому Гастон был готов, или считал, что был готов.

Но вот Толедо он не был рад видеть.
Совсем не рад. Особенно, учитывая одну немаловажную деталь. Тот был одет в черное с красным, что-то, смутно напоминавшее палаческие наряды времен его человеческой юности, и держал у пояса свернутую плеть. С дружеским визитом так не заходят.
Хотя, они, конечно, не друзья и никогда ими не будут, но воспоминание о совместной – на троих – ночи до сих пор неприятно саднит. Все же он тогда сорвался – из-за новости о Пауле Делорме и вот же дьявол принес именно тогда Луиса де Толедо. Хотя, наверное, дьявол и принес.

Анже встал у стены, вызывающе глядя в черные глаза испанца.
- Чем обязан удовольствию видеть вас, дон Луис?
Ирония в голосе Анже ясно показывала, что мрачную тонкость момента он оценил.
И что дон Луис может засунуть свою забастую вампирскую ухмылку себе во все места.
Гастон, конечно, не бессмертен и шкура у него не толще, чем у раба, которого они с Толедо имели и пытали на двоих, но если нужно потягаться с испанцем на его любимом поле, хорошо, Адмирал, давайте потягаемся... маркиз отвел от лица спутанные светлые волосы. Что бы ни случилось, пощады он просить не будет.
Не у дона Луиса де Толедо.

3

Дон Луис действительно улыбался, глядя на Гастона де Сен-Маля. Предвкушающе улыбался… Неожиданный, щедрый подарок преподнес ему князь Делорм, поручив осуществить наказание своего потомка.
Испанец любил и ценил мастерство палача, считал его большим, чем возможностью ломать кости и рвать плоть, через кости и плоть он видел путь к душе – в лучших традициях старой испанской Инквизиции. Не важно, кто перед ним – раб, вампир, оборотень, вчерашний принц, сегодняшний смертник... Обычно не важно.Каждый мог рассчитывать на его внимательное отношение… Но не в этот раз. В этот раз тут было много личного, потому что Анже растревожил змеиное гнездо. Бывший Адмирал желал обладать светловолосым волком – жадно, до скрежета зубовного. Как давно никого не желал. До черной злобы при мысли о том, что это невозможно...
И такой подарок...
Конечно, ему были поставлены рамки. Конечно, он не имел права непоправимо калечить маркиза или насиловать его, но плох тот мастер, который не найдет возможность рамки обойти.
Дон Луис решил про себя, что обязательно оставит Анже память об этом дне. Такую, чтобы он никогда не смог его забыть.

- Счастлив снова вас видеть, маркиз. И прежде чем вы начнете меня оскорблять или попытаетесь оказать сопротивление – я здесь по приказу вашего Сира. И все, что я буду делать – я буду делать по его приказу. Поэтому неподчинение мне – это неподчинение ему…
Толедо выдержал паузу, в глубине души сожалея о таком вступлении, но чертовы формальности – пусть даже их было немного – требовали сообщить волку, кто распорядился о его наказании.
Тем временем охранники вносили в камеру все, что дон Луис распорядился принести… что-то было его личным инструментом, что-то, например, жаровня, нашлось в Цитадели по первому его слову – этого добра тут хватало.
Но было и еще кое-что.
Специально для Анже. Только для Анже.
Дон Луис кивнул на сверток.
- Переоденьте его, а потом растяните на цепях.

Через несколько минут в углу валялись обрывки одежды Сен-Маля а руки Гастона были вздернуты вверх, скованны, замотаны цепью, а цепь подвешена на потолочном крюке так, чтобы тому приходилось стоять на цыпочках. А еще Сен-Маль был в батистовой рубашке с кружевными манжетами, шелковых штанах, застегивающихся под коленом – словно и не было этих трех веков.
Маленькая фантазия Толедо… Но к чему себе отказывать в маленьких фантазиях, если они делают нашу жизнь ярче?
- У тебя такие красивые волосы, - выдохнул он, пропуская белокурые вьющиеся пряди сквозь пальцы.  – Я не хочу, чтобы они испачкались в крови.
Вытащив из рукава черную ленту, Толедо бережно, влюбленно перевязал волосы волка в хвост.
- И еще кое-что… мой маленький подарок для тебя, маркиз…
В руках испанца оказался флакон, он вытащил пробку, по камере поплыл аромат ириса.
- Ты же любишь этот запах… видишь, как много я о тебе знаю, Гастон… а как много хочу узнать.
Смочив в духах кончики пальцев, Толедо прикоснулся к шее Сен-Маля, запустил руку в вырез его рубашки отороченный тончайшими кружевами, коснулся сосков.
- Ну вот, теперь ты готов…

Жаровня уже пылала, инструменты уже лежали на решетке. В глазах Толедо пламенело безумие, когда он обошел Анже, встал у него за спиной, огладив всего, чувствуя мышцы под пальцами, чувствуя, как напряжено тело, а потом медленно вспорол рубашку, которую так тщательно подбирал для потомка князя. Вспорол своим личным кинжалом, царапая кожу, пуская первую кровь.
Собрал крови на лезвие, вампир слизнул ее, и тихо застонал – сквозь горячую медь крови просачивалась пряная сладость трав… дягиль.
Ангелика – ангельская трава.
И Толедо невольно восхитился князем Делормом… отпустить от себя такое – это какой же выдержкой нужно обладать. Если бы Гастон был его, он бы никогда его не отпустил. Пил бы, наслаждаясь каждым глотком, изысканно пытал бы и неистово имел.

4

Каждый из них – проживших больше чем одну человеческую жизнь – немного безумец. Но в Толедо это безумие прорывалось наружу как подземный огонь. И что уж там – пугало.
Что из себя представляет испанец Анже понял еще в тот вечер, который они провели, деля на двоих раба, но кто бы знал, что так скоро он сам окажется подвешенным на цепи перед бывшим кастильским Адмиралом. Что сказать? Пауль Делорм всегда умел делать наказание максимально болезненным. Во всех смыслах.
Гастон мысленно пожелал себе терпения – наказание следовало вынести достойно – и сил.
Но пару раз он все же дернулся. От неожиданности – когда дону Луису пришло в голову переодеть его, и второй раз от того, как к нему прикоснулись пальцы Толедо, оставляя на светлой коже маркиза запах духов. Действительно, тех самых.
Это было неприятно вдвойне. И прикосновение, и тот факт, что де Толедо знал о нем такие подробности.
- Я сомневаюсь что эти… декорации – часть наказания, - холодно произнес он.
Пылать негодованием у него всегда выходило плохо, а вот окатывать ледяным презрением – это маркиз умел и умел великолепно. Видимо, давала о себе знать кровь предков-северян, не его стихия – огонь.
- Уверен, князь Делорм этого не приказывал.
«Уверен», конечно, сильно сказано. В случае о своим Сиром Анже ни в чем не был до конца уверен.

К чему «он готов» спрашивать не приходилось. Гастон не надеелся, что все будет просто – не в их с Толедо случае, слишком хорошо он помнил взгляды дона Луиса и слишком хорошо понимал их значение. Этот ублюдок его хочет,  а значит, все будет еще хуже, чем могло бы быть, если бы Толедо просто исполнял обязанности палача.
Делорм, конечно, об этом знал.
Или нет?
Анже трудно принять мысль, что его Сир может чего-то не знать, но не всемогущ же князь, в самом деле.

Не всемогущ. Но и наказывать его своей рукой князь не стал. Помнил свои слова о «не прикасаться», или здесь крылось что-то еще?
За годы изгнания Гастон подрастерял свое чутье, помогавшее ему в самых запутанных ситуациях находить правильное решение, хотя, зачем чутье тому, кого приговорили к наказанию?
От него уже ничего не зависит.
Почти ничего…
Сильная спина Анже напряглась, когда острие кинжала вспороло кожу, горячей струйкой потекла кровь. Он мог выдержать куда больше, чем человек, но это не значит, что он не чувствовал боли. Или страха перед болью.
Или страха перед безумием Толедо.
Оставалось только гадать, было это безумие частью его наказания, или нет…

5

- Не будь таким мелочным, Анже, любовь моя, - промурлыкал дон Луис, вдыхая запах кожи волка. Запах его крови. – Твой Сир был щедр… очень щедр.
Маркиз был как спелый плод, которому пустили сок. Чуть-чуть, слегка. Но бывший адмирал Кастилии не собирался торопиться. Он заставил себя оторваться от пленника, подошел к жаровне, проверить инструменты и внимательно осмотрел содержимое небольшого ковша, поставленного прямо на угли, в пламя. Свинец неторопливо плавится… испанец с крайней осторожностью высыпал туда содержимое стеклянной пробирки, затем добавил щепотку красного порошка, перемешал…
- Следи за этим, - велел он охраннику. – Внимательно следи. Когда появятся первые пузырьки, скажи мне, понял?
Охранник кивнул.
Дон Луис снял с пояса свернутую плеть, улыбаясь Гастону.
- У меня есть для тебя кое-что особенное, маркиз, но пока основное блюдо готовится, разогреемся старой доброй поркой. Ты же не возражаешь?
Испанец осторожно отодвинул ткань, обнажив спину полностью, задумчиво провел кончиками пальцев по клейму на лопатке. Кто поставил его – сомневаться не приходилось, и вампир почувствовал ревность. Волчья морда, врезанная навсегда в светлую кожу, напоминала Толедо, и любому, кто взглянет на обнаженную спину светловолосого волка, кому он принадлежит.
Отойдя и примерившись к удару, Толедо с силой опустил плеть на спину маркиза, стараясь попасть по волчье морде, и вскоре с нее текла кровь, щедро текла.
- Кричи, если хочешь, - великодушно обратился он к Анже, который пока что держался под ударами, только вздрагивал. – Я не сочту это за слабость, Гастон. Перед болью мы все беззащитны.
Жаль, что нельзя было видеть лицо Гастона, но Толедо еще посмотрит в его глаза, чуть позже. А пока что он разукрашивал красными следами спину и бедра, пьянея от запаха крови. К сожалению, он не имел на нее право, и воистину горько было видеть, как она впитывается в белоснежную ткань рубашки, в шелк, облепляющий бедра.
Два охранника, присутствующие при наказании, стояли напряженные и возбужденные, они тоже чувствовали этот запах, медный, соленый, горячий смешанный с дурманящим обещанием ангельской травы.
- Тут все готово, дон Луис.
- Хорошо…
Толедо отбросил плеть, подошел к Анже, отвел в сторону вьющиеся волосы на которые все же попало несколько алых капель, провел языком по вздувшемуся, кровоточащему рубцу, огладил бедра маркиза.
- Признаться, в глубине души я надеялся, что тебе понравится, - прошептал он. – А когда твой Сир тебя порол, ты возбуждался, Анже? Ненавидел его, злился на себя, но возбуждался, да? А ведь я могу дать тебе не меньше, чем он, даже больше… Подумай об этом, когда твой Сир снова отошлет тебя прочь…
Отойдя от Анже, от того соблазна, что он собой представлял, Толедо взглянул на жаровню и остался доволен.
- Положите маркиза на крест лицом вверх, - распорядился он. - Я хочу видеть его лицо…

6

Дон Луис де Толедо напоминал Гастону змею. Черную, гибкую, ядовитую… С его клыков сочились яд и безумие, и, не смотря на то, что испанец был красив, очень красив, Анже чувствовал только страх, хорошо скрываемый им. Не перед болью, а перед тем, как далеко может зайти это кастильское чудовище. Все же в безумии есть что-то противоестественно-отталкивающее, если уместно говорить об этом здесь, среди вампиров и оборотней.
Как Толедо умеет владеть плетью, Анже уже видел, а теперь и почувствовал на себе. Ремни  впивались в кожу, оставляя горящий, кровоточащий след. Гастон стонал сквозь зубы, но не кричал. Пока еще не кричал, хорошо зная, что крики выбиваются при должной настойчивости.
- Спроси об этом у моего Сира, дон Луис, если осмелишься, - вскинув голову, надменно усмехнулся он краешком искусанных губ. – Но ты не он, не обольщайся.
Толедо вольно или невольно приоткрыл перед ним краешек покрова со своих желаний, и Анже не мог не воспользоваться возможностью уязвить его.
Лица вампира он не видел в этот момент, но надеялся, что укол достиг цели.

Исполосованная спина, прижатая к дереву, отполированному телами рабов, отозвалась жгучей болью, Гастон постарался выгнуться так, чтобы как можно меньше прижиматься ранами к кресту – не поленились же принести его в камеру. И только тогда обратил внимание, что на руках защелкнули серебряные наручники а серебряную цепь продели под горлом. Нет, серебро не прожигало его насквозь, но оно должно было помешать ему обернуться… значит, Толедо почему-то считал, что Анже может попытаться перекинуться, не смотря на запрет. Нарушение запрета каралось смертью… Что же может быть сильнее страха смерти?
Гастон знал.
Боль.
Невыносимая боль, лишающая разума.

От жаровни шел жар, он чувствовал его щекой и заставлял себя лежать спокойно, хотя мышцы одеревенели от напряжения.
Он точно знал меру своего терпения, меру своей гордости, знал, что когда закончится одно, он еще протянет какое-то время на другом.
Какое-то время. Но не бесконечно долго. Хуже всего было то, что он не знал, как долго будут длиться пытки, как далеко разрешено зайти Толедо. Неизвестность – тоже наказание.

7

Задумчиво улыбаясь, Толедо стоял у жаровни, и, казалось, инструменты, выложенные в ряд на решетку, раскалившиеся до красна, занимали его сейчас намного больше, чем Анже, прикованный к кресту.
Испанец  взял один. Ручка, обтянутая акульей кожей, была приятно горячей и не скользила в ладонях. Повернулся к Гастону, поднес раскаленное железо к его лицу, так, чтобы тот почувствовал жар.
- Ты очень красив, Гастон, - мечтательно проговорил он, лаская взглядом совершенное лицо светловолосого волка. – Очень. Сначала я думал поставить тебе клеймо на лице, чтобы каждый, глядя на тебя, видел, что я пометил тебя, чтобы ты видел это в зеркале, но не могу. Лучше я поставлю его здесь…
Дон Лус жадно провел рукой по груди Анже, пальцами чувствуя биение сердца. Горячего, живого, полного пьянящей крови.
- Это гвоздика, она была на моем гербе, а теперь она будет у тебя на сердце, Анже. О, не трудись возражать мне, да, обычные раны не оставят на тебе шрамов, но мои… Мои останутся с тобой навечно.

Толедо обмакнул железную гвоздик с острыми зубцами в свинец, в котором было растворено серебро и порошок бересклета.  Смесь, которую он лично составил, выверил, многократно испытал на своих рабах. Которой гордился.
Еще мгновение, и раскаленное железо, покрытое серебристой пленкой, вгрызлось в кожу на левой груди Анже.
Глаза Гастона распахнулись – стали воистину бездонными, светлыми как то самое расплавленное серебро, Толедо всматривался в них с наслаждением, отмечая, как лицо ангела дрогнуло от боли, исказилось гримасой.
Крик он слушал, как музыку, вжимая в тело раскаленное железо, вдыхая запах горящей плоти.

- Боль – это то, что я могу тебе дать, Анже, никто не даст тебе столько боли, поверь. Она наполнит тебя целиком... раз уж я не могу тебя наполнить собой, любовь моя.
Испанец отложил в сторону железную гвоздику, вытащил из ножен узкий, острый кинжал, такой же старинный, как пыточные инструменты, которые Толедо всегда носил с собой.
Он вспорол бедро Анже, голодно застонал от запаха крови, снял с жаровни ковш с свинцом и, повернув в ране нож, расширив ее, влил туда расплавленную смесь. Даже оборотню излечиться от такого тяжело, а серебро оставит шрам… Сколько надо шрамов на этом сильном, соблазнительном теле?
- Тринадцать… их будет тринадцать, - прошептал он в ответ на свои мысли, выбирая место для следующего удара….

8

Это было до смешного нелепо, но в первое мгновение Анже и правда испугался, что Толедо изуродует ему лицо. А он-то считал, что давно уже привык относиться к своей привлекательности как к чему-то незначительному. И вот – такое доказательство обратного. Но, к облегчению Гастона, дон Луис решил развлекаться иначе…
Облегчение было недолгим.

Железо дышало жаром, Толедо дышал безумием и Сен-Маль напрасно пытался увернуться – инстинктивная попытка тела, страх перед болью, желание ее избежать. И оковы, удерживающие его на месте. Но пока тело боялось боли, разум отчаянно отвергал то, что Толедо поставит на нем свое клеймо.
Он не имел на это права. Гастон не принадлежал к нему, не был связан с ним узами крови. Понадобилось не меньше четверти века, чтобы Анже привык к волку на своем плече и не меньше полувека, чтобы смириться с тем, что это клеймо – навсегда. Клеймо от Пауля Делорма, которое он поставил ему, когда Анже еще был человеком…
Гвоздика испанца, припечатавшая грудь Гастона, бросала волку вызов и тот ответил, как всегда отвечал, болью от невидимых клыков…

Но все же он закричал не сразу. Он держался, но потом раскаленная гвоздика прожгла его плоть до самого сердца – так ему казалось. И крик перешел в стон, когда Толедо отнял от изувеченной кожи орудие пыток. Рука у бывшего Адмирала была твердой…
- Ты безумец, Толедо, - прохрипел он, отдышавшись. – Самый худший из безумцев.
Если он останется жив… не так. Если он не сойдет с ума после всего этого, то всей своей волчьей жизни не пожалеет, чтобы убить Толедо. Это трудно, но возможно… И он это сделает, да поможет ему Мать всех волков.
А потом его плоть вспарывал кинжал испанца и в живую рану вливался раскаленный свинец, и была толmьо боль и ничего кроме боли…

9

Двое мужчин шли по коридору между двумя рядами казематов. Первый улыбался чему-то своему, в руках сжимал стек, которым и поигрывал, иногда проводя им по телу второго, а второй, одетый, как раб, был настороже, то и дело вглядываясь в профиль первого.
Первый, а это был ни кто иной, как демон, сверился с номером камеры, а потом повернулся к Натаниэлю, коснулся его щеки, тихо рассмеялся и прошептал...
- Что-то ты еще бледнее, чем был в прошлый раз, когда мы спускались сюда, мой принц... Не бойся. Я не буду тебя пытать. Во-всяком случае, не сильнее, чем обычно.
Натаниэль, стараниями мэтра Бонне, одетый по-последней цитадельской моде для рабов, в черные кожаные брюки, сглотнул  и опустил глаза, не в силах сказать, что он действительно боится.
- Господин, я бледен не потому, что боюсь. А потому, что не уверен в себе... Я не знаю, насколько изменились ваши предпочтения после возвращения...
В этот момент из камеры, куда шел Дамиан, раздались крики, а затем стон. Натаниэль посмотрел на дверь и побледнел.
А Дамиан, словно услышал звуки, которые должен был услышать, улыбнулся и посмотрел на него темными смеющимися глазами.
- Не смей мне врать. Не так уж я изменился после моей смерти... Во-всяком случае ты об этом сегодня узнаешь. Подожди меня тут, я сейчас навещу потомка одного старого друга... Судя по возгласам, ему, как никогда нужна моя помощь.
Похлопав Ламберта по плечу, он повернулся, тихо открыл дверь и замер на пороге камеры, зачарованый тем, что происходило внутри. Тяжелая дверь из дерева и железа полуоткрылась и из нее пахнуло жаром, потом и кровью. Звякнуло железо. Натаниэль хорошо знал этот запах и потому отвел глаза, но прежде чем отвести глаза, увидел человека в черном за адским инструментом, вроде жаровни. Человек этот держал тавро.
Того, кого наказывали, Ламберт не видел, но у него было хорошее воображение и он мог оценить, что там произошло. Чернота разлилась по зеленой радужке глаз, Натаниэль прислонился спиной к стене и стиснул руки в ожидании Дамиана. На его голой груди появилась испарина. 
Демон же, дав полюбоваться и Натаниэлю тем, что происходит в камере, потихоньку прикрыл за собою дверь. Охрана уже отреагировала на его появление, а Толедо... нет. Толедо был так погружен в свои истязания, что даже отрытая дверь и полученный вследствии этого холод из коридора, довольно ощутимый, не заставили его обернуться.
- Почему тринадцать?  - послышался жизнерадостный голос, донесшийся, наконец, до дона Луиса, из-за его плеча. Приближающиеся шаги отдавались по каменному полу. Демон обогнул его со спины и встал перед крестом, любуясь обнаженным мужчиной, прикованным к кресту.
Кровь на белоснежной коже, следы пыток, сбившиеся из под шнурка светлые волосы... Когда-то они и были светлыми, а сейчас вымокшими от пота и слипшимися. И тем не менее, Дамиан так же, как и Толедо следил за Гастоном, как за картиной, изображающей поверженного ангела.

10

Еще пять ран успел Толедо оставить на этом безупречном теле, покрытом испариной. Пять ран, залитых свинцом и серебром. И крики Гастона были наградой. Вампир уже решил, что когда закончит – поимеет Анже и плевать ему на все запреты. Будет пить кровь Гастона, пока его член будет рвать эту задницу... а пока... Пока на каждом бедре красовалось по глубокой ране, и которой сочилась сукровица, одна в боку (лезвие ножа ювелирно-точно прошло между ребрам, и две на предплечьях). Еще он собирался таким же образом отметить ладони и ступни Анже, создав, тем самым, свой образ Распятого...

Чужое присутствие донеслось до него холодным ветром сквозь обжигающую бурю темных желаний. Кастилец вздрогнул, темные глаза блеснули гневом, но гнев в них погас, как только он увидел, кто пришел в подвал... или не погас, а спрятался, подернувшись пеплом почтения, которое следовало каждому оказывать бессмертному (воистину бессмертному) хозяину этих мест?

- Мой Лорд, - Толедо церемонно поклонился, торопливо, собственнически встал рядом с распятым телом, как хищник над добычей, которой не хочет делиться. – По числу Христа и его апостолов, мой Лорд. Изначально я хотел сделать из маркиза розарий*, но побоялся. что сто пятьдесят ран ему не выдержать, но если мой Лорд и князь Делорм пожелают...
Толедо не выдержал, провел ладонью по горячему животу маркиза д’Анже, пальцы сладострастно трепетали. Пока Гастона не простили, он его собственность. Пусть не де-юре, но де-факто. От мысли, что он может делать с ним все, что захочет, у вампира мутилось в голове.

Он заглянул в серые глаза Анж, в них светилась ненависть, боль и мука. Прекрасное сочетание. Изысканное. Толедо хотел бы прямо сейчас попробовать кровь Гастона, просмаковать новые нотки, но не мог, присутствие лорда Дамиана, хозяина острова, вынуждало принять вторую роль, пусть и не надолго.
Как же Толедо не любил вторые роли!

* (лат. rosarium «венок из роз») — традиционные католические чётки, а также молитва, читаемая по этим чёткам.

11

Если бы не серебро на руках, ногах и под горлом, никакое самообладание не удержало бы Гастона от того, чтобы перекинуться. Чтобы излечиться, чтобы убить Толедо, чтобы снова почувствовать себя собой, а не безвольной игрушкой для пугающих экспериментов вампира. Он наблюдал за кастильцем, молча, не снисходя до проклятий и мольбы. Берег дыхание. Проклятья не причинят вреда дону Луису, а мольбы только порадуют бывшего любовника королевы и короля Кастилии и Арагона. Оставалось только горько сожалеть, что в той последней человеческой войне, в которой они воевали по разные стороны, ничья пуля не нашла дона Луиса, ничья шпага не пронзила ему грудь, избавив мир от этого чудовища...

Толедо вспарывал его тело с легкостью опытного палача. Это Анже сносил молча, но когда раны заливали свинцом с серебром – кричал, срывая горло, дергаясь на кресте, потому что жить с этой болью было невозможно... Умереть, правда, тоже. Был бы он человеком, сердце давно бы не выдержало таких пыток, а если не сердце, то разум покинул бы тело. Но он был вервольфом, молодым, сильным, крепким... этой силы Толедо хватит надолго, и надеяться на то, что испанец нечаянно убьет его не приходилось.
Так оно и шло. Молчание-крик, молчание-крик... а потом возникла пауза, по камере пролетел сквозняк, коснулся тела Анже, его лица, подарив короткое, мгновенное почти-облегчение.  Увидеть вошедшего Гастон смог только когда тот встал перед ним, увидеть и узнать, и, наверное, пытки были тому виной, потому что виделся Гастону огненно-кровавый ореол вокруг красивого, жестокого лица...
Пока Анже гадал, кого принесло, дон Луис произнес имя.
От этого имени у Анже сначала шевельнулось в груди что-то холодное и острое, как клинок Толедо, а потом окатило жаром...

- Милорд Дамиан...
Хриплый тихий шепот слетел с пересохших, искусанных губ и не смотря ни на что Гастон остался верен себе – а не это ли высшая добродетель  - и просить о пощаде не стал. Если его пришли пощадить, то вряд ли передумают в последнее мгновение, а если нет, то к чему добавлять ко всему случившемуся новые унижения? Например, одна рука Толедо на его животе чего стоила, испанец как-то су мел одним жестом сказать и пообещать многое и Гастон его понял.
Один запрет дон Луис уже нарушил – поставил на нем свое клеймо. Что мешает ему нарушить второй – не брать кровь, не насиловать провинившегося?
"Я выживу" - пообещал себе Анже. - "Выживу и отомщу".

12

- Смотри, дон Луис, Темнейший не слишком дружески смотрит на тех, кто произносит строки из Евангелие всуе. А ведь он скоро будет тут... Он приедет на казнь. А памятуя, как славно ты выполняешь эту работу... - Дамиан с улыбкой оглядел пыточные инструменты, разложенные вокруг объекта пыток, - Я подумал, что ты согласишься на мое предложение. Выступить при большом скоплении народу, чтобы пытать и впоследствии казнить вампира, посягнувшего на мою жизнь. Но...
Он нахмурился и осмотрел тело Гастона более внимательно, отметив и клеймо, и раны, которые палач не должен был наносить. Во-всяком случае, только с позволения его Сира или Судьи.
- Но стоит ли уважение Темнейшего того, чтобы позволить себе наказать этого мальчишку за плотский проступок и неумение владеть собой? Я думаю нет...Ведь то, что он становил себе подобного, без одобрения Сира, только об этом и говорит. То, как вы используете свои возможности, может сказать Темнейшему, что вы вышли из себя, а это никак не может случиться с человеком вашего положения. Да и Делорм это вряд ли одобрит... Давайте меняться... - Демон холодно улыбнулся, - Кровь этого оборотня , его сохранность в обмен на мое предложение и уважение Темнейшего... Или...
Дамиан посмотрел на Толедо и в его черных, как сама тьма, глазах испанец прочитал многое. А демон, сочтя себя уже выигравшим, отвернулся и, пренебрегая состоянием Анже, разглядывал, дотрагиваясь до ран, которые Толедо сделал на этом теле... Посмотрел на "гвоздику" и обвел ее пальцами, задевая края раны.
Гастон вздрогнул и закрыл глаза, отворачиваясь от своего новоявленного мучителя. А Дамиан усмехнулся и сказал
- Терпение, молодой человек... Иначе вы предстанете перед своим Сиром с новым клеймом. Вы этого хотите?

13

- Тот, кто посягнул на вашу жизнь, мой Лорд, заслуживает долгой и мучительной смерти. Такой, чтобы этот презренный успел проклясть мать, давшую ему жизнь. И своего Сира, давшего ему вторую жизнь…
Толедо умел говорить правильные слова в правильное время. Еще он умел отступать… когда положение сил становилось угрожающе-неравным. А именно это сейчас и происходило, не смотря на дружелюбие, с которым вроде как, говорил демон.
А еще Толедо внезапно понял, что  Гастона ему не заполучить. Во всяком случае, не сегодня. И едва не испортил все – так сильна была в нем жажда этой крови и этого тела… но все же не сильнее благоразумия, потому что Дамиан не забудет ему своеволия… и все равно сделает то, что хочет сделать.

С ревностью дон Луис смотрел на то, как демон касается Гастона. Светловолосый волк был достаточно хорош для кого угодно, достаточно привлекателен и желанен даже для лорда Дамиана, особенно такой – измученный, обнаженный, привязанный к кресту. Живое произведение искусства.
Он закажет кому-нибудь из местных рабов-скульпторов такую статую. Распятие и Распятого в натуральную величину, с лицом и телом Анже…

- Мой Лорд, вы же знаете, что тут все принадлежит вам, - елейно ответил испанец, хотя скулы его побелели от гнева и негодования.
У него забирают лакомый кусок, тот, который он уже почти распробовал, почти надкусил… все в нем этому сопротивлялось.
Но осторожность была сильнее.
Будь это не так, он бы не дожил до сегодняшнего дня.
- Я передаю провинившегося в ваше полное распоряжение, вы вольны делать с ним все, что пожелаете…

Единственная мысль утешала Толедо – мысль, что на Гастоне останутся его метки, но при словах Дамиана он вздрогнул и подобрался… Показалось ему, или демон действительно считал, что может избавить Анже от них? И неужели действительно может? О могуществе хозяина Сантарии ходили пугающие слухи, но Толедо многие из них считал преувеличением…

14

Боль накатывала на Гастона приливной волной, накрывала целиком покрывалом из лезвий и огня. Голоса он слышал, но слов разобрать не мог. Перед глазами плыли красные круги – или красные гвоздики? За всем этим он слышал какие-то звуки, то ли вой, то ли плач, сплетающийся с грубыми, резкими звуками фисгармонии, так любимой индийскими брахманами за пронзительный голос... Он не умирал, нет. У тела не было причин уносить его за Грань, а у души... даже если предположить, что у оборотней есть душа, его была прочно привязана к этому миру, пока в нем было кого любить и ненавидеть.

Из морока, вызванного болевым шоком и потерей крови, его вырвал голос и прикосновение. Ни то, ни другое не принадлежало дону Луису. Они были... другие. Хотя, такие же безжалостные. Только безумия в них не было... хвала Матери всех волков за это.
Анже заставил себя сфокусировать взгляд на лице, снова отстраненно удивившись алой огненной ауре вокруг, которая, впрочем, тут же пропала... Лорд Дамиан. Гастон никогда не видел демона, тем более не видел его так близко. Оборотни и вампиры населяли этот мир в достаточном количестве, где-то в гибельных топях Азии водились Наги, говорят, в пустыне жило племя потомков ифритов, но демон... демон, похоже, в этом мире был один...

Медленно, но до Анже все же дошел смысл сказанного хозяином Цитадели, и в прозрачных серых глазах появилось что-то кроме боли.
- Нет, милорд, не хочу - хрипло проговорил он, облизав пересохшие губы. – Это клеймо оскорбление мне и моему Сиру.
Мог ли полковник зайти так далеко в желании наказать Анже, что позволил бы поставить на нем клеймо Толедо? Гастон сомневался. Все же вопросы собственности в их кругу самые тонкие вопросы. Самые опасные.
- Я вытерплю... все. Только избавьте меня от этой отметины, милорд Дамиан.
С мрачным торжеством Анже повернулся к Толедо, искусанные губы с трудом, но сложились в насмешливую улыбку. Кажется, кто-то просчитался...

15

Дамиан улыбался, все еще разглядывая жаровню, которая накалилась так, что искры перестали пожирать угли, а всполохи пламени начали выхлестываться из нее, раскаляя лежащие там инструменты. Демон дотронулся до края жаровни, и она, сначала шипя, словно на нее вылили ведро холодной воды, погасла и стала остужаться, а потом и вовсе стала такой холодной, что на ней выступил иней а кругом, вместо жары, стало холодно, как зимой. Дамиан долгим взглядом посмотрел на Толедо и холодно улыбнулся, так, что даже испанца в душе пробрала изморозь.
- Благодарю, дон Луис... Итак? Вы согласны? Казнь должна состояться в середине следующей недели, когда на острове соберется вся элита вампиров и оборотней... Вы должны выступать с открытым лицом, что бы всем было ясно - здесь свершается провосудие именем Темнейшего.
Не было и сомнения, что дон Луис согласится, поэтому демон просто высказал свои соображения на этот счет и нет, не ждал ответа, а просто, ждал, чтобы Толедо согласился и ушел, а он остался бы с этим молодым волком.
После того, как это случилось, и Луис Толедо оставил их вдвоем, Дамиан улыбнулся ему вслед и повернулся к лежащему на кресте волку.
- Хорошо, Гастон. Я могу вас так называть? Я избавлю вас от клейма, но только не сейчас. Это... немного больно. Боюсь, вы не выдержите... - Дамиан усмехнулся и посмотрел на него долгим взглядом, словно слегка провоцируя Анже.
- А сейчас я позову своих людей, вас освободят и проводят или перенесут ко мне, чтобы вы могли прийти в себя от пыток и вскоре вы, когда избавитесь от клейма и от ран, сможете предстать перед своим Сиром.
Дамиан помолчал, - Если он захочет вас принять.

16

Иней с жаровни переполз на пальцы кастильца и тот испуганно отдёрнул руку. Еще немого, и кожа примерзла бы к железу… Никто из знакомых ему вампиров, даже самых сильных, не мог сделать такого, это была магия, настолько невероятная, что дон Луис чуть не перекрестился – человеческие привычки иногда въедаются даже не в кровь, в кости наши и остаются с нами в посмертии.
- К такому событию мне нужно подготовиться, - поклонился он демону, позволив себе последний взгляд на Анже.
В его светлых волосах серебрился все тот же иней, даже кожа, кажется, подернулась ледяным перламутром, и вампир едва не взвыл от вожделения и злобы…
Но вынужден был улыбнуться хозяину Цитадели. И сделать вид, будто все происходящее его ничуть не задевает.
- С вашего позволения, я ухожу, мой Лорд. Был счастлив видеть вас, и благодарен вам за доверие.

«Видно, Ад для тебя недостаточно глубок, раз ты выбрался и оттуда», - мысленно произнес дон Луис, уходя, унося с собой желания, которым так и не суждено было сбыться… А несбывшиеся желания самые коварные, они жалят нас как пчелы, напоминая о себе снова и снова.

У двери стоял раб… вернее, он был одет, как раб и это послужило для Толедо сигналом остановиться, а не идти дальше. Ноздри испанца хищно дрогнули. Ему сейчас везде виделась добыча, а невольники в Цитадели – законная добыча для гостей.
- С кем ты? – грубо спросил он, кладя руку на плечо раба, по напряженным до предела нервам ударило чем-то острым, с размаху, подстегивая возбуждение. – Ты один?
Толедо молился сейчас, чтобы этот раб был один, чтобы на ближайшие часы никто не предъявил на него свои права. Он жадно осматривал безупречное тело, лишь мельком взглянув на лицо… но что-то в этом лице показалось ему знакомым.
Дон Луис прищурился, губы на смуглом лице раздвинулись в усмешке. Принц Парижа…
Принц Парижа собственной великолепной персоной. Здесь.
Он придвинулся ближе, так, что его желания и намерения стали очевидны красивому вампиру. Взглянул в глаза, ожидая ответа.

17

В первую секунду Гастон решил, что ему мерещится (и не мудрено). Но потом он понял, что нет – в камере действительно становилось холоднее, как будто приоткрыли дверь в лютый северный мороз.
Анже чуть повернул голову, чтобы не упускать из вида Луиса де Толедо, который рассыпался в любезностях перед лордом Дамианом. Да, роль палача ему, пожалуй, подойдет. Это истинное призвание кастильца, а все прочее так… маски. И сейчас его улыбка – маска, притворство, Гастон это знал.
Но не мог сосредоточиться на этой мысли, она уплывала от него, а потухший жар осыпался на плечи и грудь инеем. В волосах он задерживался живым серебром, на гвоздике, горящей на его груди, таял, стекал по коже розовыми каплями. Гвоздика прожигала насквозь…
- Прошу вас, лорд Дамиан, сделайте это сейчас. Хотя бы клеймо!
Голос маркизы прерывался, сам он дрожал – его лихорадило, но взгляд был твердым. Остальные раны… пусть. Как-нибудь. Но не клеймо Толедо. С ним он ни секунды не желал жить.
- Я выдержу. Прошу вас, избавьте меня от него.
Я если и нет, если не выдержит – то это все рано лучше, чем чувствовать на себе метку дона Луиса. Вот с ней-то он действительно не решился бы предстать перед своим Сиром. Это было бы предательством – в понимании Анже – причем предательством по отношению к ним обоим.
- Мой Сир решит за себя и за меня, но сейчас, если я могу решать, прошу вас, мессир, не важно какой ценой – сделайте это.
Возможно, Делорм и не захочет его принять.
Когда полвека назад он объявил о своем решении – Анже долго не мог поверить в то, что это на самом деле произошло, было ощущение тяжелого сна, который никак не может закончиться.
Сейчас же, пройдя один раз через это, он навсегда вынужден носить в себе ожидание худшего. Оглядываться на то, что было и признавать – такое снова может случиться.
Это было нелегко.
С Паулем Делормом всегда было нелегко.

18

В глубоких подвалах цитадели было холодно, и хотя они находились ниже уровня моря, тут было сухо и первое, о чем думали заключенные, это о глотке воды и о том, как бы согреться. Натаниэль это хорошо знал. То ли из-за характера, то ли из-за постоянных попыток влезть в приключения, он часто был гостем этих мест и сейчас, когда его оставили среди этих холодных стен, он чувствовал опустошение, холод и страх.
- С кем ты? Ты один? - грубый голос должно быть принадлежал охраннику. На плечо Ната легла рука.
Ламберт дернул плечом и резко повернулся, отчего рука сползла и упала, а он увидел Луиса де Толедо и застыл. Этот гость всегда вызывал в нем чувство, напоминавшее панику и липкую дрожь, хотя он видел его только издалека. Целая минута понадобилась Ламберту, чтобы прийти в себя и стать тем же, кем он был.
- Извините... Я здесь с моим хозяином, Дамианом... - мелодичностью голоса Натаниэль наконец решил исправить ту резкость, с которой дернулся вначале, и поклонился, не показав гостю, какое тот произвел на него впечатление. Однако то, что Толедо узнал его, он уже понял. Он видел его во время церемонии коронации, а поскольку часть присутствующих злорадствовала, а часть была восхищена, то есть тогда его очень хорошо рассмотрели, чуть ли не под микроскопом, и он был уверен, что его узнали.
- Вы, вероятно, ищете выход? Хотите я укажу? - и Натаниэль изобразил на лице учтивую гримасу, весьма похожую на искреннее желание услужить.

19

- С  Дамианом… понимаю, - голос Толедо прозвучал очень недобро, как он ни старался скрыть свои мысли.
Обычно ему это хорошо удавалось. Бывший придворный, бывший Адмирал, бывший любовник королевы Испании – он прекрасно умел скрывать свои чувства. Но сейчас он был возбужден до предела, сейчас у него из рук вырвали игрушку, такую вкусную, желанную игрушку, и сделал это лорд Дамиан. И вот пожалуйста, этот красавец, Натаниэль, князь Парижа, истекающий соблазном, как спелый персик – соком, с лордом Дамианом.
Не слишком ли для лорда Дамиана?
Не слишком ли мало для дона Луиса де Толедо?
- Лорд Дамиан сейчас занят, - сообщил он, и воображение тут же нарисовало картину, как лорд Дамиан трахает Анже, прикованного к кресту.
Тот, конечно, слишком измучен, чтобы сопротивляться.
А может быть, и не захочет?
Эта мысль опалила гневом и возбуждением...
Толедо сгреб в горсть волосы Натаниэля, заставляя того напрячь шею, запрокинуть голову, провел по ней губами, вдыхая запах князя Парижа.
Это было прекрасно. Член в тесных штанах Толедо красноречиво намекал на развернуть Натаниэля к стене и взять прямо здесь, но это красноречивое « я с моим хозяином, Дамианом»…
- Лорд пытает одного провинившегося оборотня. Со всей, присущей ему… фантазией.
Толедо усмехнулся, глядя в глаза Натаниэлю и пальцы все еще держали мертвой хваткой его волосы. Прижавшись пахом к паху князя Парижа, дон Луис недвусмысленно потерся, позволяя почувствовать вставший колом член.
- Как жаль, что  я не могу сделать того же с тобой.
Пальцы испанца впились в ягодицы вампира.

Отредактировано Луис де Толедо (Суббота, 15 сентября, 2018г. 16:17)


Вы здесь » ЦИТАДЕЛЬ ЗЛА » Vade retro, Satanas! » Огнем и железом